Неточные совпадения
— Переводчик говорит, ваше высокопревосходительство, что он не
знает; может быть, ваш — то есть наш —
император, говорит он.
— В Государственную думу, на расчет. Конечно,
знаете, что государь
император пожаловал Думе власть для установления порядка, вот, значит, к ней и стекается… все хорошее-плохое, как я понимаю.
Отказываясь воздавать божеские почести
императорам, первохристианство отнюдь не отказывало «зверю» в повиновении, напротив, мы
знаем, что апостолы призывают христиан к всяческой лояльности.
Не будучи ни так нервно чувствителен, как Шефсбюри, ни так тревожлив за здоровье друзей, как Гладстон, я нисколько не обеспокоился газетной вестью о болезни человека, которого вчера видел совершенно здоровым, — конечно, бывают болезни очень быстрые;
император Павел, например, хирел недолго, но от апоплексического удара Гарибальди был далек, а если б с ним что и случилось, кто-нибудь из общих друзей дал бы
знать.
Говорят, будто я обязан этим усердию двух-трех верноподданных русских, живших в Ницце, и в числе их мне приятно назвать министра юстиции Панина; он не мог вынести, что человек, навлекший на себя высочайший гнев Николая Павловича, не только покойно живет, и даже в одном городе с ним, но еще пишет статейки,
зная, что государь
император этого не жалует.
Как-то мой отец принялся за Карамзина «Историю государства Российского»,
узнавши, что
император Александр ее читал, но положил в сторону, с пренебрежением говоря: «Всё Изяславичи да Ольговичи, кому это может быть интересно?»
Когда умер Иосиф II, секретарь, не
зная, как доложить Кауницу, решился сказать: «Ныне царствующий
император Леопольд».
Мортье вспомнил, что он
знал моего отца в Париже, и доложил Наполеону; Наполеон велел на другое утро представить его себе. В синем поношенном полуфраке с бронзовыми пуговицами, назначенном для охоты, без парика, в сапогах, несколько дней не чищенных, в черном белье и с небритой бородой, мой отец — поклонник приличий и строжайшего этикета — явился в тронную залу Кремлевского дворца по зову
императора французов.
Австрийский
император, французский
император и прусский король писали к нашему
императору, что так как у них крестьяне все освобождены без земли, а наш
император дал крестьянам землю, то они боятся, что их крестьяне,
узнавши про это, бунт сделают, и просили нашего
императора отобрать у наших крестьян землю назад.
Государь этого не
знал до самого приезда в Россию, а уехали они скоро, потому что у государя от военных дел сделалась меланхолия и он захотел духовную исповедь иметь в Таганроге у попа Федота [«Поп Федот» не с ветра взят:
император Александр Павлович перед своею кончиною в Таганроге исповедовался у священника Алексея Федотова-Чеховского, который после того именовался «духовником его величества» и любил ставить всем на вид это совершенно случайное обстоятельство.
Узнали только, что он велел отслужить в своей дворцовой церкви заупокойную обедню по
императору Александру, но эта обедня не сопровождалась благодарственным молебном в честь нового
императора.
«Вдруг, когда после громкого пения в церкви сделалось тихо, и слышались только молитвы, вполголоса произносимые священником, раздался какой-то легкий стук за дверями, — отчего он произошел, не
знаю, помню только то, что я вздрогнул и что все, находившиеся в церкви, с беспокойством оборотили глаза на двери; никто не вошел в них, это не нарушило молчания, но оно продолжалось недолго — отворяются северные двери, из которых выходит великий князь Николай Павлович, бледный; он подает знак к молчанию: все умолкло, оцепенев от недоумения; но вдруг все разом поняли, что
императора не стало, церковь глубоко охнула.
Государь далеко не разделял доверия великого князя Константина Павловича, и не подозревавшего, что императорское правительство могло встретить серьезные препятствия в провинциях старой Польши.
Император же, напротив,
знал, что опасность существовала и что она скоро должна обнаружиться.
— Я этого не
знал! — откровенно отвечал великий князь. — Впрочем, если императорский рескрипт и существует, то, мне кажется, никто не
знает о нем. Но мы все
знаем, что наш законный государь, после
императора Александра — есть мой брат Константин, следовательно, мы исполнили наш долг, дав ему присягу. Пусть то будет, что угодно Богу!
Слухи о болезни
императора распространились в городе и произвели всеобщую горесть. Народ толпами стремился в храмы молиться, но когда
узнали, что в Зимнем дворце было совершено благодарственное молебствие, и что утром было получено из Таганрога от императрицы Елизаветы Алексеевны письмо, то из этого заключили, что
император находится вне опасности.
Император Франц, например, через шесть недель после битвы признался, что не
знает плана битвы; затем на австрийцах лежала обязанность заготовления магазинов для союзной армии, но они об этом не позаботились, и наши лошади несколько суток должны были питаться одной соломой.
Великий князь спросил полковника,
знает ли он содержание пакета. Барон Фридерикс отвечал, что совсем не
знает его, но что имеет приказание передать письмо в его руки в случае, если
императора еще нет в Петербурге; он присовокупил, что такая же депеша послана в Варшаву.
Сам же он с графом Милорадовичем и генерал-адъютантами: князем Трубецким, графом Голенищевым-Кутузовым и другими пошел в малую дворцовую церковь, но
узнав, что она, после разных в ней переделок, еще не освящена, возвратился в большую, где еще оставалось духовенство после молебствия, и здесь присягнул
императору Константину и подписал присяжный лист. Его примеру последовали все бывшие с ним и еще разные другие, случившиеся тогда во дворце, военные и гражданские чины.
Это письмо, не дошедшее до нас, кажется, имело целью предупредить великого князя Николая Павловича, что усопший
император перед смертью не сказал и не написал ничего относительно какого-либо изменения в порядке престолонаследования, так как князь Волконский, вероятно,
знал, что Александр I несколько лет тому назад занят был необходимостью самому назначить себе преемника.
— Впрочем, — прибавил он, — я спрашивал не одних начальников полиции. Самые лучшие сведения я получил от капитана нижегородских драгунов Якубовича, который лучше всякого
знает храбрых офицеров, несправедливо обвиняемых перед
императором.
Позже оказалось, что генерал-губернатору ничего не было сообщено и что о новом акте, положенном к прочим актам в Успенском соборе, он
узнал только уже после кончины
императора Александра Павловича от самого Филарета.
Он призвал только к себе графа Милорадовича, который в качестве петербургского генерал-губернатора должен был
знать о существовавшем заговоре, и князя Александра Николаевича Голицына, главного начальника почтового ведомства, который всегда пользовался доверием покойного
императора.
Проезжая через Митаву, где он остановился на несколько часов у генерала Паскевича, он
узнал, что смерть
императора Александра была уже известна в Петербурге и что там уже присягнули Константину Павловичу. Прибыв в Петербург, он поспешил в Зимний дворец.
Мы
знаем, что
императору Александру Павловичу не суждено было возвратиться из Таганрога.
Кроме того, он писал ему, что когда он спрашивал императрицу, выражены ли были намерения усопшего
императора на этот счет в завещании или в каком-нибудь рескрипте, то императрица отвечала, что не
знает об этом ничего положительного, но, во всяком случае, советует свестись с цесаревичем.
Знаете, этак выскочил вперед из-за солдат: «Что вы, говорит, канальи, государю вашему
императору не повинуетесь.
Я
узнал, что при Военно-медицинской академии в Петербурге существует стипендия баронета Вилье, лейб-медика
императора Александра I.
— Оратор указал на то, что я служу родине пером. Господа! Трудная это служба! Я не
знаю, есть ли на свете служба тяжелее службы русского писателя, потому что ничего нет тяжелее, как хотеть сказать, считать себя обязанным сказать, — и не мочь сказать. Когда я думаю о работе русского писателя, я всегда вспоминаю слова Некрасова о русской музе — бледной, окровавленной, иссеченной кнутом. И вот, господа, я предлагаю всем вам выпить не за государя-императора, а
Недоброе что-то случилось!»
Я долго не
знала покоя и сна,
Сомнения душу терзали:
«Уехал, уехал! опять я одна!..»
Родные меня утешали,
Отец торопливость его объяснял
Каким-нибудь делом случайным:
«Куда-нибудь сам
император послал
Его с поручением тайным,
Не плачь!
Я его встречал, кроме Петербурга, в Молдавии и в Одессе, наконец,
знал эту даму, в которую он был влюблен, — и это была прелестнейшая женщина, каких когда-либо создавал божий мир; ну, тогда, может быть, он желал казаться повесой, как было это тогда в моде между всеми нами, молодежью… ну, а потом, когда пошла эта всеобщая слава, наконец, внимание государя
императора, звание камер-юнкера — все это заставило его высоко ценить свое дарование.
Зарубин и Мясников поехали в город для повестки народу,а незнакомец, оставшись у Кожевникова, объявил ему, что он
император Петр III, что слухи о смерти его были ложны, что он, при помощи караульного офицера, ушел в Киев, где скрывался около года; что потом был в Цареграде и тайно находился в русском войске во время последней турецкой войны; что оттуда явился он на Дону и был потом схвачен в Царицыне, но вскоре освобожден верными казаками; что в прошлом году находился он на Иргизе и в Яицком городке, где был снова пойман и отвезен в Казань; что часовой, подкупленный за семьсот рублей неизвестным купцом, освободил его снова; что после подъезжал он к Яицкому городку, но,
узнав через одну женщину о строгости, с каковою ныне требуются и осматриваются паспорта, воротился на Сызранскую дорогу, по коей скитался несколько времени, пока наконец с Таловинского умета взят Зарубиным и Мясниковым и привезен к Кожевникову.
Множество туземных домов стояло пустыми, и Ашанин вскоре
узнал, что половина туземного населения Сайгона, которого насчитывали до 100 000, ушла из города вследствие возмущения против завоевателей, вспыхнувшего незадолго перед приездом Володи в Кохинхину, и спустя шесть месяцев после того, как французы после долгой войны, и войны нелегкой, вследствие тяжелых климатических условий, предписали анамскому
императору в его столице Хюе мир, отобрав три провинции — Сайгон, Мито и Биен-Хоа — и двадцать миллионов франков контрибуции.
Всегда власть находится в руках тех, кто повелевает войском, и всегда все властители — от римских кесарей до русских и немецких
императоров — озабочены более всего войском, заискивают только в войске,
зная, что если войско с ними, то власть в их руках.
Ни общество, ни государство, ни все люди никогда не просили тебя о том, чтобы ты поддерживал этот строй, занимая то место землевладельца, купца,
императора, священника, солдата, которое ты занимаешь; и ты
знаешь очень хорошо, что ты занял, принял свое положение вовсе не с самоотверженною целью поддерживать необходимый для блага людей порядок жизни, а для себя: для своей корысти, славолюбия, честолюбия, своей лени, трусости.
Все
знают, что, напротив, люди, находящиеся у власти — будь они
императоры, министры, полицеймейстеры, городовые, — всегда вследствие того что они имеют власть, делаются более склонными к безнравственности, т. е. к подчинению общих интересов личным, чем люди, не имеющие власти, как это и не может быть иначе.
И вдруг, оттого что такие же, как и ты, жалкие, заблудшие люди уверили тебя, что ты солдат,
император, землевладелец, богач, священник, генерал, — ты начинаешь делать очевидно, несомненно противное твоему разуму и сердцу зло: начинаешь истязать, грабить, убивать людей, строить свою жизнь на страданиях их и, главное, — вместо того, чтобы исполнять единственное дело твоей жизни — признавать и исповедовать известную тебе истину, — ты, старательно притворяясь, что не
знаешь ее, скрываешь ее от себя и других, делая этим прямо противоположное тому единственному делу, к которому ты призван.
Генерал-фельдмаршал сказал ей, что явился, чтобы получить от нее последнее повеление, и приказал мне созвать офицеров стражи. Они явились, и герцогиня со слезами на глазах сказала им, что они, конечно,
знают, как герцог-регент обходится с
императором, с нею и ее супругом; что регент выказывает относительно ее так много злой воли, что имеет, как должно думать, намерение захватить императорский трон.
Но это не нравилось духовенству, и преимущественно митрополиту Стефану Яворскому, который и жаловался на это государю. Один из архиереев,
узнав однажды, что иностранные министры ужинают у Феофана, донес о том
императору. Государь сказал ему...
В четвертом часу дня отворилась дверь из спальни в приемную, где собрались высшие сановники и придворные. Все
знали, что это значило. Вышел старший сенатор, князь Николай Юрьевич Трубецкой, и объявил, что императрица Елизавета Петровна скончалась и государствует его величество
император Петр III. Ответом были рыдания и стоны на весь дворец.
Не
знаю, бывал ли когда-нибудь покойный
император Николай I в Балаклаве. Думаю всячески, что во время Крымской войны он вряд ли, за недостатком времени, заезжал туда. Однако живая история уверенно повествует о том, как на смотру, подъехав на белом коне к славному балаклавскому батальону, грозный государь, пораженный воинственным видом, огненными глазами и черными усищами балаклавцев, воскликнул громовым и радостным голосом...
Аббат молчал,
зная, что
император часто вслух выражает свои мысли, но не любит, когда прерывают их ответами, которых не требуется.
Первый консул французской республики,
узнав о положении, занимаемом при
императоре Павле Петровиче Гавриилом Грубером вошел с ним в сношения.
Тогда аббат Грубер и его партия, в составе которой было, как мы
знаем, не мало приближенных к государю лиц, начали стараться выставить митрополита до того забывшегося в упоении своей духовной власти, что он осмеливался будто бы не подчиняться повелениям и указам
императора.
— Ох, этот скромный круг!
Император Август, который разделял ваши славянские теории, держал дочь дома и с улыбкой говорил спрашивавшим о ней: «Дома сидит, шерсть прядет». Ну, а
знаете, нельзя сказать, чтоб нравы ее сохранились совершенно чистыми. По-моему, если женщина отлучена от половины наших интересов, занятий, удовольствий, так она вполовину менее развита и, браните меня хоть по-чешски, вполовину менее нравственна: твердая нравственность и сознание неразрывны.
Ты
знаешь, что оно утверждено собором форрентинским,
императором, духовенством греческой империи, самым знаменитым иерархом твоей церкви Кендором, читай представленное тебе деяние сего восьмого вселенного собора, и если где усомнишься, то повели мне изъяснить темное.
Оно-то, через агентов при дворе
императора и в свите самого Поппеля,
узнало об опасности, угрожавшей сыну барона Эренштейна, и приказало дьяку стать около него на усиленной страже.
Именно: майстер Леон, придворный врач
императора — такой весельчак, балагур и чудно
знает свое дело.
Но
знай, что не папа, только
император жалует в короли, в принцы и рыцари.
Мы
узнали, что Антон — сын баронессы Эренштейн. Скажем еще более: отец его жив, богат, знатен, занимает важную должность при
императоре Фридерике III; но в замке богемском
знают эту тайну баронесса да старый Ян, никто более. Прочие жители башни, сам Антон почитают его умершим. Но для чего это? Зачем, в каком звании ехал молодой Эренштейн на Русь?
И потому,
узнав, что
император намерен отправить в Московию нового посла для скрепления дружеских отношений с ее государем, он старался, чтобы поручение это сделали племяннику и приемышу его Поппелю.